Первая птица не знала, что такое небо, и не нуждалась в этом знании.
Мировая ткань резала её без спроса, отделяя надо от хочу — ровно, как уставший хирург ведёт скальпель, не советуясь с телом на столе.
Не видела птица и того, что было ей дозволено самим небом:
как легко подняться с тёплой, но бренной земли, где смертные и на треть не понимали её мук, лишь дивились, какой зверь послан им раем или бездной на головы.
Летать она умела, храня с диким ужасом верность этому умению, не зная, что будет, если сорвётся.
Так просыпается зверь в пустоте, чистой и обжигающей.
Так бросают спящего человека в море без дна.
Небо запомнило её первой.
Вера и предназначение — безымянные для неё самой, уже были с ней и возносили птицу ввысь, задолго до первого взмаха.
«Да услышим ушами лучшее.
Да увидим глазами настоящее.
Да проживём отпущенные нам дни в силе тела и ясности духа».